Погружение

Елизавета Светлова рисует портреты. Полгода назад в аварии погибли её родители. Всё, что осталось — скрипка, с которой Лиза не расстаётся с пяти лет, квартира с долгами по коммуналке и звук, от которого незнакомцы останавливаются посреди мокрого асфальта. Не потому что красиво. Потому что больно. Потому что в этой боли — живая, настоящая, непереносимая правда, которую нельзя сыграть. Можно только прожить. И Лиза проживает — каждый вечер через день, под фонарями, которые горят жёлтым, как глаза больной собаки. Днём она учится в художественной академии культуры. Вечерами продаёт цветы — тейп-лента, упаковочная бумага, розы, которые пахнут прохладой. А через день — переход, который пахнет сыростью, и скрипка, и закрытые глаза. Ей двадцать один. Волосы цвета скошенной пшеницы — светлые, мягкие, не от мира этого. Пальцы в мозолях — от струн и от карандашей. Она рисует лица людей, которых видит мельком, и играет для тех, кого не видит вовсе. Она не знает, что её слушают. Станислав Ковалёв не существует. Синие глаза — как осколки неба в бетоне. Улыбка с ямочкой, от которой забывают дышать. Человек, за именем которого — ничего. Тень, которая ложится рядом и никуда не уходит. Он услышал её из машины — рваный, сырой звук с трещиной в верхнем регистре. Эта трещина вошла не в уши. В рёбра. Он заглушил двигатель. И не смог уехать. Это не любовь. Стас не умеет любить. Это не одержимость — одержимость горит, а Стас — лёд. Это потребность. Как дыхание. Тень ложится на землю, когда есть свет. Свет не знает о тени. Тень знает о свете всё. Но тень — ненасытна. С каждым днём потребность растёт. Знать — мало. Тень хочет быть ближе. Тень хочет касаться. Тень хочет — поглотить. И когда тень наконец коснётся света — свет не выживет. Потому что тень не умеет любить. Тень умеет только — поглощать.