Утром встанет солнце

В мировой литературе существует негласный, фундаментальный договор между автором и читателем: пока повествование ведется от первого лица — от этого объемного, пульсирующего, уверенного «я», — читатель находится в абсолютной безопасности. В какие бы шторма ни бросало деревянную бригантину героя, какие бы пули ни срезали ветки у его виска, какую бы неизлечимую болезнь ни констатировал седой профессор в третьей главе, читатель внутри подсознательно остается спокойным. Мы едва заметно улыбаемся в глубине души, потому что знаем железную аксиому: раз он сам рассказывает нам эту историю, значит, он выберется. Значит, он выжил, доплыл, выстоял, перебинтовал раны, дотянул до седых волос и теперь сидит у горящего камина с пледом на коленях и дымящейся чашкой чая в руках, выводя пером или голосом эти строки. Это тайное знание гасит первобытный ужас. Это спасательный круг, который автор любезно бросает каждому, кто открыл книгу. Но реальная жизнь — не выверенные строки рома.